Суд идет: юридическая апология христианства
Экзистенциальные, слепые «прыжки веры» могут стать, а зачастую и становятся самоубийственными, если прыгун заранее не определился с критериями истины. Но что, если истинность того или иного религиозного постулата никак не зависит от неверифицируемого, субъективистского прыжка веры? Что, если истинность откровения невозможно определить с помощью богословия и религиозной философии, а можно лишь оценить с помощью неких эзотерических, фидеистических методов, доступных лишь «настоящим верующим», но следующих именно тем принципам суждения, которыми пользуются юристы для установления истины?
Исторические христианские утверждения качественно отличаются от утверждений всех прочих мировых религий в эпистемологическом отношении — а именно, с точки зрения проверяемости. Восточные религии и ислам (воспользуемся общеизвестными примерами) предлагают тем, кто с ними знакомится, убедиться в их истинности на собственном опыте: правильность убеждений подтверждается связанными с ней переживаниями. К несчастью, как скрупулезно продемонстрировали аналитический философ Кай Нильсен и его коллеги, субъективные переживания, связанные с верой, с точки зрения логики не могут подтвердить истинность представлений о Боге и правильность абсолютов, о которых говорит пресловутый Бог. Христианство же, напротив, провозглашает, что истинность его абсолютных суждений целиком и полностью зависит от достоверности конкретных исторических фактов, исследовать которые может каждый. Эти факты, по сути, связаны с человеком по имени Иисус, который называл Себя Богом в человеческой плоти, и с Его воскресением из мертвых как доказательством Его божественности.
Именно поэтому бывший законник-раввин, обратившийся в христианство и ставший апостолом Павел из Тарса в беседе с афинскими философами-стоиками преподнес им евангелие как поддающееся исторической проверке завершение традиции естественной религии и естественного закона, содержание которых было расплывчато и недостаточно конкретно.
Некоторые из эпикурейских и стоических философов стали спорить с ним; и одни говорили: «что хочет сказать этот суеслов?», а другие: «кажется, он проповедует о чужих божествах», потому что он благовествовал им Иисуса и воскресение. И, взяв его, привели в ареопаг и говорили: можем ли мы знать, что это за новое учение, проповедуемое тобою?
И, став Павел среди ареопага, сказал: Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано: «неведомому Богу». Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам… оставляя времена неведения, Бог ныне повелевает людям всем повсюду покаяться, ибо Он назначил день, в который будет праведно судить вселенную, посредством предопределенного Им Мужа, подав удостоверение всем, воскресив Его из мертвых (Деян. 17:18-31).
В своем выступлении Павел заявил, что человеческая жизнь — результат божественного творения, «как и некоторые из ваших стихотворцев говорили», тем самым недвусмысленно показав, что классический образ мышления, связанный с понятием естественного закона, сам по себе правилен, хотя и заходит недостаточно далеко. Его завершением стал Иисус, Человек, посланный Богом, а доказательством Его божественности служит воскресение из мертвых.
В другой своей статье я отстаивал справедливость этого тезиса, используя стандартные, общепринятые методы исторического анализа. На этот раз мы будем рассуждать как юристы и опираться на доказательное право. Преимущество юридического подхода заключается в том, что от него трудно отмахнуться: принципы доказательного права сложились как способ разрешения самых трудноразрешимых общественных споров (единственная альтернатива судебным разбирательствам, самостоятельное устранение разногласий, приведет любое общество в состояние хаоса). Таким образом, невозможно отказаться от юридических суждений только потому, что их применение к христианству приводит к оправданию христианской веры.
Важно отметить, что тенденция к внедрению юридического образа мышления заметна как в богословии, так и в философии. Стивен Тулмин, профессор философии Лидсского университета, один из ведущих аналитических философов нашей эпохи, призывает всех стать под эти знамена:
Для того, чтобы свергнуть власть прежних моделей и аналогий, мы можем создать для себя новую. Логика заботится о здравости наших утверждений — о надежности фундамента, на котором мы их возводим, о прочности опор, которыми мы их подкрепляем, или (сменим метафору) о том, что мы можем предложить в их оправдание. Юридическая аналогия, заложенная в последней фразе, в кои-то веки может принести реальную пользу. Итак, давайте забудем о психологии, социологии, технологии и математике, закроем глаза на отголоски строительной механики в словах «фундамент» и «опоры» и возьмем за образец такую дисциплину, как юриспруденция. Можно сказать, что логика — это обобщенная юриспруденция. Аргументы можно сравнить с судебными исками, суждения, которые мы высказываем и отстаиваем во внесудебном контексте, — с заявлениями сторон в суде, а доказательства, которые мы представляем, чтобы обосновать свои утверждения и в том, и в другом случае, — друг с другом.
Завершая свой тщательный анализ вопроса о существовании Бога, Мортимер Адлер ориентируется не на традиционный для философии идеал картезианской абсолютной уверенности, а на юридические стандарты, которые предусматривают перевес в количестве доказательств и устранение всех разумных сомнений:
Даже если я не могу сказать ничего, кроме того, что вес фактов склоняет чашу весов в пользу веры в существование Бога, я все равно могу сказать, что у меня есть серьезное разумное основание верить в это...
Я убежден, что Бог существует, — либо потому, что у меня не осталось разумных возражений, либо потому, что количество доказательств в пользу такого вывода превосходит количество возражений против него. Следовательно, я готов остановиться в поисках и объявить, что у меня есть разумное основание утверждать, что Бог существует.
Джером Холл, также подходя к вопросу с юридической стороны, признает потенциальную пользу от рассмотрения центральных вопросов религии и этики с помощью хорошо продуманного инструментария юридического мышления.
В юридических правилах представления доказательств нашли отражение «естественные рассуждения», и их можно использовать в диалогах несколькими способами — например, для проверки состоятельности религиозных доводов в пользу существования Бога или для того, чтобы отделить светские убеждения, которых мы придерживаемся по причине отсутствия разумных сомнений, от веры настолько твердой (как у Иова), что она исключает даже малейшую возможность сомнений и сохраняется даже перед лицом фактов, которые с рациональной точки зрения однозначно ей противоречат. В этом и других отношениях рациональность доказательного права при рассмотрении фактических вопросов вместе с философским рационализмом ставит уместные вопросы о вере.
Что же мы в рамках обозначенной темы называем «уместными вопросами о вере»? Необходимо ответить на четыре общих вопроса:
- Достаточно ли надежны исторические документы об Иисусе, чтобы на них полагаться?
- Достаточно ли надежны свидетельства о Его жизни и служении, присутствующие в этих документах, чтобы точно определить, что Он говорил о Себе?
- Действительно ли истории о Его воскресении из мертвых, на которые ссылаются в подтверждение Его претензий на божественность, подтверждают справедливость Его претензий?
- Если ответы на предыдущие вопросы подтвердят божественность Иисуса, ставит ли это на Библии печать божественного одобрения — так, что истинность всего, что в ней сказано, не допускает сомнений?
Давайте посмотрим, каким образом юридический образ мышления помогает нам найти ответ на каждый из этих ключевых вопросов.
Для того, чтобы определить, насколько здравы любые христианские утверждения, необходимо решить вопрос о достоверности соответствующих исторических документов. И речь не идет (при всем уважении к обывательским стереотипам) о сочинениях Иосифа Флавия, Тацита, Плиния-младшего и прочих языческих авторов, упоминающих Иисуса, хотя такие сочинения, конечно же, существуют. Все они в лучшем случае вторичны, поскольку никто из этих писателей не был лично знаком с Иисусом или Его учениками. Документы, на которых зиждется истинность христианства, — это новозаветные тексты, поскольку их написали очевидцы или близкие знакомые очевидцев (собственно, возникновение этих текстов в апостольских кругах и было главным критерием их включения в состав Нового Завета).
Насколько хороши эти новозаветные документы? Они прекрасно соответствуют требованиям, которые историки предъявляют к надежности передачи информации (их текст в точности переходил от одного поколения к другому с момента составления до наших дней), внутренней достоверности (они претендуют на статус первоисточников, и эти претензии выглядят справедливыми) и внешней достоверности (сведения об их авторстве и дате написания подкреплены такими убедительными внешними свидетельствами, как слова Папия Иерапольского, жившего во II веке ученика Иоанна Богослова, который слышал от своего учителя, что первые три Евангелия действительно были написаны теми, кого традиционно считают их авторами). Саймон Гринлиф из Гарварда, величайший специалист по доказательному праву в мире англосаксонского права XIX столетия, применял к новозаветным текстам правило, касающееся «древних документов»: древние документы можно признать допустимым доказательством, если они «правильны по форме» (т. е. не содержат никаких внутренних признаков искажения), и если их хранили «с должной заботой» (т. е. степень бережного отношения к ним соответствовала их содержанию). Гринлиф пришел к выводу, что любой суд принял бы новозаветные документы в качестве доказательства.
Досужие рассуждения о том, что евангельские тексты якобы были «сфальсифицированы» приблизительно через 300 лет после описываемых в них событий (такое мнение безосновательно высказывает профессор Тревор-Роупер), лорд-канцлер Хэйлшем, величайший корифей британской юриспруденции, отметает, используя удачную иллюстрацию.
Признать этот аргумент несостоятельным позволяет одна особенность, отличающая любые фальсификации, — я лично узнал о ней в ходе одного дела, которое вел, и в котором речь шла о подлинности картины, якобы написанной и подписанной самим Модильяни. По моему совету было проведено рентгенологическое исследование, доказавшее, что это полотно — подделка. Но когда я еще только знакомился с проблемой, адвокат-наставник предоставил мне большой список публикаций о всевозможных фальсификациях и способах их обнаружения. Автор одной из книг высказал мысль, которая имеет непосредственное отношение к нашей теме. Во многих случаях подделки способны привести в замешательство и даже обмануть современников фальсификатора, однако специалисты и даже не слишком искушенные специалисты, живущие в более поздние времена, неизбежно их обнаружат (вне зависимости от того, имело ли место злостное мошенничество), поскольку фальсификатор не может не использовать стилистические и иные приемы, которые современники не замечают именно потому, что они современники, но которые совершенно очевидны для позднейших исследователей, поскольку соответствуют требованиям, материалам и стилям эпохи более поздней по отношению к автору, труд которого фальсификатор пытался подделать.
Что касается скептицизма сторонников так называемой высшей критики (или критики редакций), принадлежащих к либеральной традиции, он проистекает из устаревшей методологии (от которой сегодня уже почти повсеместно отказались специалисты по классической и современной литературе и те, кто занимается сравнительным изучением ближневосточного наследия) и ни на чем не основанных философских догм (например, предубеждения против всего сверхъестественного и пристрастия к идее эволюции религиозных идей). Эдриан Николас Шервин-Уайт, специалист в области римского права, раскритиковал такой подход в своих Сарумских лекциях, прочитанных в 1960-1961 годах в Лондонском университете.
Поражает то обстоятельство, что уверенность специалистов по греко-римской истории растет, в то время как в области изучения евангельских повествований, которое имеет дело с ничуть не менее многообещающим материалом, с развитием критики форм в XX веке дела приняли столь мрачный оборот, что наиболее продвинутые поборники этого подхода, судя по всему, утверждают (насколько их может понять неспециалист), будто исторический Христос непознаваем, а историю Его служения написать невозможно. Подобные заявления звучат очень интригующе, если принять во внимание ситуацию с наиболее известным современником Христа, императором Тиберием, о котором, как и о Христе, многое известно из древних документов. Об истории его правления рассказывают четыре источника: «Анналы» Тацита и биография Светония, написанные 80-90 годами позже, краткое описание, принадлежащее перу современника Тиберия Веллея Патеркула, и история, составленная в III столетии Дионом Кассием. Между этими документами существуют огромные расхождения — как в серьезных вопросах, связанных с политическими решениями и мотивами, так и в конкретных подробностях менее значимых событий. Все согласятся с тем, что «Анналы» — лучший из всех источников, однако ни один серьезный современный историк не примет на веру большинство утверждений Тацита относительно мотивов Тиберия. Однако это не мешает специалистам с уверенностью говорить, что на основании сочинений Тацита можно написать историю Тиберия.
Вывод неизбежен: если сравнить документы Нового Завета с общепризнанными светскими сочинениями древности, Новый Завет оказывается в более чем выигрышном положении. Несколько лет назад, когда я заявил об этом во время дискуссии с профессором философии Аврумом Строллом из Университета Британской Колумбии, он ответил: «Прекрасно! Тогда я откажусь от всего, что мне известно о классическом мире». Заведующий классической кафедрой тут же откликнулся: «Святый Боже, Аврум, только не это!»
Если книги Нового Завета — надежные исторические документы (в чем мы уже убедились), насколько достоверны их свидетельства об Иисусе? Это крайне важный вопрос, поскольку из них явствует, что Иисус называл Себя не кем иным, как Богом во плоти, пришедшим на землю, чтобы открыть человечеству Божью волю и спасти людей от наказания за грехи. Более того, эти же свидетельства подробно рассказывают о явлениях воскресшего Иисуса. Таким образом, вывод об их надежности непосредственно связан с третьим вопросом — об историчности Его воскресения.
В зале суда приемлемые свидетельства считают истинными, пока их не опровергнут или не обнаружат в них какой-либо изъян. Такая практика согласуется с нашей повседневной жизнью — только параноик постоянно подозревает всех окружающих во лжи. Таким образом, именно критики должны доказать, что новозаветные свидетельства об Иисусе не заслуживают доверия. Давайте рассмотрим евангельские свидетельства через окуляр юридического микроскопа и проверим, можно ли оспорить их надежность.
Для этого мы воспользуемся приемом, предназначенным для разоблачения лжесвидетельств, который называют «лучшим из того, что было написано по данному вопросу». Макклоски и Шёнберг предложили метод, состоящий из четырех элементов: необходимо обнаружить внутренние и внешние изъяны, во-первых, в личности свидетеля и, во-вторых, в свидетельстве как таковом.
A. Под внутренними изъянами свидетеля следует понимать любые личностные особенности или подробности прошлого, из которых следует, что «свидетель в принципе не заслуживает доверия, ненадежен и на него не следует полагаться». Были ли апостолы, свидетельствовавшие об Иисусе, людьми, чьи слова можно поставить под сомнение на том основании, что они «не те, кому можно доверять»? Было ли у них криминальное прошлое? Есть ли причины считать их патологическими лжецами? Их бесхитростные простота и прямота едва ли не болезненны. Они выглядят необычайно плохими кандидатами на роль героев шпионского боевика или детектива. Но что, если они страдали мифоманией — не были способны отличить факт от вымысла? Сами они утверждают прямо противоположное: «Ибо мы возвестили вам силу и пришествие Господа нашего Иисуса Христа, не хитросплетенным басням [гр. μύθοις, т. е. „мифам“] последуя, но быв очевидцами Его величия» (2 Пет. 1:16).
B. Но, возможно, у апостолов как свидетелей были какие-то внешние изъяны — например, «причины солгать»? Не все лжесвидетели ранее были замечены в безнравственном поведении или преступных деяниях. Зачастую вполне законопослушные граждане с незапятнанным прошлым идут на обман не потому, что они изначально порочны, а потому, что некая конкретная сиюминутная причина вынуждает их солгать под присягой. Таким образом, общим знаменателем в данном случае следует считать наличие мотива. У всякого лжесвидетельства есть мотив. Для того, чтобы разоблачить обман во время перекрестного допроса, необходимо выявить конкретную причину, которая вынудила свидетеля солгать.
Ни один человек в здравом уме, конечно, не станет утверждать, будто апостолы лгали об Иисусе ради материальной выгоды или под давлением общества. Как раз наоборот: верность Иисусу лишала их всяких надежд на мирское благополучие и на благорасположение окружающих. Но разве любовь к Иисусу и преданность Ему сами по себе не могли послужить мотивом лжесвидетельства? Нет, если вспомнить, что Спаситель прямо говорил им, что ложь от диавола.
С. Теперь, переходя к свидетельству как таковому, мы должны спросить, нет ли в книгах Нового Завета внутренних противоречий или неувязок. Безусловно, четыре Евангелия не содержат четыре совершенно одинаковых рассказа о словах и делах Иисуса. Если бы все обстояло иначе, уже одно это вызвало бы серьезные подозрения в искусственной подгонке текста. Евангелия повествуют о жизни и служении Иисуса с четырех разных точек зрения — точно так же, как рассказы нескольких очевидцев об одном и том же событии будут различаться, но в то же время взаимно дополнять друг друга. Если кто-то возразит, что одно и то же событие или одна и та же история в разных Евангелиях соотносится с разными моментами жизни Иисуса, этому есть простое объяснение: ни одно из Евангелий не задумывалось как обстоятельное и полное описание всех трех лет Его служения. Более того, Иисус (как и всякий проповедник) наверняка говорил одно и то же разным людям в разное время. Вполне можно предположить, что Он дважды выгонял меновщиков из храма. Скорее, в свете Его деяний и наставлений можно задуматься о том, почему Он сделал это только дважды (а не делал это, например, каждый раз накануне субботы). Кроме того, заметьте, как честно и беспощадно апостолы и их сотрудники описывают самих себя! Марк, спутник Петра, неоднократно упоминает о том, как апостол говорил глупости, да и вообще ученики Иисуса ведут себя (по словам Самого Иисуса) как «несмысленные и медлительные сердцем, чтобы веровать всему, что предсказывали пророки» (Лк. 24:25). Как выразился Джон Бертрам Филлипс, автор одного из англоязычных переводов Нового Завета, священный текст «производит впечатление правдивого».
D. Наконец, как быть с внешними изъянами свидетельства как такового, т. е. с несоответствиями между новозаветными повествованиями и тем, что нам известно из археологии и внебиблейских исторических документов? Новый Завет не просто не избегает соприкосновения со светской историей — он полон прямых ссылок на исторические личности, места и события. В отличие от типичных образчиков священной литературы, мифов и сказок («В некотором царстве, в некотором государстве жили-были…») евангельская история начинается со слов: «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле» (Лк. 2:1). В Новом Завете часто можно встретить такие фразы:
В пятнадцатый же год правления Тиверия кесаря, когда Понтий Пилат начальствовал в Иудее, Ирод был четвертовластником в Галилее, Филипп, брат его, четвертовластником в Итурее и Трахонитской области, а Лисаний четвертовластником в Авилинее, при первосвященниках Анне и Каиафе, был глагол Божий к Иоанну, сыну Захарии, в пустыне. И он проходил по всей окрестной стране Иорданской, проповедуя крещение покаяния для прощения грехов… (Лк. 3:1-2).
Современные археологические исследования снова и снова подтверждают достоверность географических, хронологических и исторических указаний, присутствующих в Новом Завете. С возникновением либеральной библейской критики появились сомнения в том, существовал ли в действительности Понтий Пилат, поскольку даже языческие историки упоминают о нем исключительно в связи со смертью Иисуса. Однако в 1961 году в Кесарии была найдена ныне знаменитая надпись, в которой упоминается имя Пилата, и которая со всей определенностью подтвердила, что новозаветные авторы и в этом вопросе, как обычно, были точны.
Итак, ни одна из четырех составляющих метода разоблачения лжесвидетельств Макклоски-Шёнберга не позволяет отказать новозаветным свидетельствам об Иисусе в достоверности.
Более того, следует отдавать себе отчет (и не-юристы редко это понимают) в том, насколько трудно скрыть или исказить правду во время перекрестного допроса. Ричард Гивенс в своем классическом сочинении об адвокатуре приводит диаграмму, изображающую обычные правдивые показания, а затем показывает, с какими огромными трудностями связаны попытки обмана. Свидетелю, пытающемуся обмануть суд, приходится как бы одновременно жонглировать тремя мячами, попутно постоянно оценивая свои шансы быть разоблаченным. Он должен:
- следить за тем, чтобы не сказать ничего противоречащего сведениям, которыми уже располагает (по его мнению) сторона, ведущая допрос;
- быть последовательным в своей лжи («лжецу нужна хорошая память»);
- следить за тем, чтобы ничто из сказанного им нельзя было проверить с помощью независимых внешних источников.
Мысль Гивенса сводится к тому, что преуспеть в лжесвидетельстве невероятно трудно, поскольку лжец испытывает сильнейший стресс и тратит уйму физических сил, а потому крайне уязвим. Чем больше отличия выдуманной картины от реальности, тем сложнее становится задача, и тем чаще приходится прибегать к «высшей математике», чтобы избежать прямых противоречий в изложении фактов. Постепенно эффективность умственных усилий снижается. Если человек противоречит сам себе сознательно, мы называем это ложью. Если он противоречит сам себе неосознанно, мы объясняем это его предвзятостью. Но в любом случае лжесвидетель не может просто умолчать об увиденном. Ему приходится все тщательно взвешивать, подыскивать наиболее удачные формулировки, давать ответы, которые, как ему кажутся, прозвучат наиболее убедительно — к тому же, все это происходит на глазах у других людей. Таким образом, человек, который пытается значительно исказить реальную картину событий, оказывается в крайне невыгодном положении — особенно, если юрист, который ведет перекрестный допрос, хорошо представляет себе его душевное состояние. Если все происходит перед судом присяжных, приходится учитывать еще больше нюансов, и умственное напряжение возрастает в геометрической прогрессии.
Оставим в стороне вопрос о том, были ли новозаветные свидетели Иисуса людьми, способными на подобный обман (как мы уже убедились, проверяя их на предмет всевозможных внутренних и внешних изъянов, не были) и спросим себя: если бы даже они попытались организовать такой масштабный обман, сошло бы это им с рук? Конечно, им не приходилось в буквальном смысле давать показания перед судом присяжных, однако они проповедовали прихожанам синагог. Таким образом, они отдавали себя на суд иудейских религиозных вождей, которые лично соприкасались со служением Иисуса и сыграли важную роль в его насильственном завершении. У противников были и способы, и мотивы, и возможности указать на неточности и ложь в свидетельстве апостолов, если они имели место. И тому, что иудеи этого не сделали, есть лишь одно возможное объяснение: им нечего было возразить. Совершенно невозможно представить, чтобы иудейские религиозные вожди, прекрасно знавшие Ветхий Завет, сидели бы сложа руки в то время, как апостолы утверждали, что Своей жизнью и Своим служением Иисус исполнил десятки совершенно конкретных пророчеств (о рождении в Вифлееме, о рождении от девы, о бегстве в Египет, о торжественном входе в Иерусалим, о предательстве друга за 30 сребреников и т. п.), если только все это не было правдой. Профессор Ф. Ф. Брюс из Манчестерского университета подчеркивает важность того, что слушатели были настроены враждебно:
Ранним проповедникам приходилось рассчитывать не только на дружелюбных очевидцев; были и другие, не столь благостно настроенные, тоже знакомые с основными фактами служения и смерти Иисуса. Ученики не могли позволить себе неточности (не говоря уже о намеренных искажениях фактов), которые мгновенно разоблачили бы те, кому это только доставило бы удовольствие. Напротив, одной из сильных сторон первоначальной апостольской проповеди было уверенное обращение к осведомленной аудитории. Они говорили не только «все мы свидетели», но и «как и сами знаете» (Деян. 2:22). Даже будь у них хоть какое-то желание отступить от фактов, возможное присутствие среди слушателей враждебно настроенных очевидцев остановило бы их от такого шага.
Мы не станем тратить время, опровергая домысл, будто ученики страдали безумием и галлюцинациями. Во-первых, закон исходит из того, что человек здоров, и в апостольских повествованиях нет ничего, что свидетельствовало бы об обратном. Во-вторых, то, что профессор Брюс написал о враждебно настроенных свидетелях, вполне применимо и в случае безумия: если бы ученики исказили жизнеописание Иисуса по любой причине, включая помрачение ума, враждебно настроенные свидетели использовали бы это против них.
Функциональное тождество враждебно настроенных очевидцев и формального перекрестного допроса во многом объясняет, почему лишено смысла время от времени звучащее утверждение, будто современный суд отверг бы апостольские свидетельства об Иисусе как «показания с чужих слов». Давайте сразу отметим самую серьезную проблему подобных показаний: первоисточник не присутствует в зале суда и не может быть подвергнут перекрестному допросу. Таким образом, даже в том случае, если бы новозаветные свидетельства об Иисусе технически подпадали под действие правил, запрещающих принимать показания с чужих слов, враждебно настроенные очевидцы, по сути, заменяют собой перекрестный допрос, и это практически устраняет проблему.
Во-вторых, запрет принимать показания с чужих слов действует в англо-американском праве (в континентальной правовой традиции подобных правил не существует) прежде всего для того, чтобы оградить присяжных от сведений, полученных из вторых рук. После того, как в Англии участие присяжных в слушаниях по гражданским искам было практически упразднено, Акт об уликах в гражданских делах (принятый в 1986 году), по существу, отменил для слушаний по гражданским делам запрет на показания с чужих слов на том основании, что судьи, по всей видимости, способны оценить истинность даже свидетельств, полученных из вторых рук. В американских и британских уголовных судах случаев отказа принимать показания с чужих слов едва ли не меньше, чем исключений из этого правила. Одно из таких исключений — правило «древних документов» (мы уже упоминали о нем), в соответствии с которым новозаветные документы были бы признаны допустимым свидетельством.
Тем не менее, принцип, положенный в основу запрета на показания с чужих слов, сохраняет принципиальную важность: свидетель должен давать показания «о том, что ему известно, и что он сам видел», а не опираясь на то, что он косвенным образом узнал от третьих лиц. И как постоянно напоминают нам новозаветные авторы, они пишут о том, «что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни» (1 Ин. 1:1).
Саймон Гринлиф подытожил свидетельства в пользу жизни Иисуса, Его служения и Его утверждений о Себе, и эти факты в совокупности неизменно бросают вызов всякому, кто искренне и честно ищет истину.
Единственное, чего христианство требует от людей в данном вопросе, — быть последовательными, оценивать свидетельства в пользу христианства так же, как они оценивали бы свидетельства в пользу чего бы то ни было другого, а также попытаться подходить к его участникам и свидетелям с теми же мерками, с какими люди подходили бы друг к другу, давая показания о человеческих делах и поступках в человеческих судах. Всех библейских свидетелей следует сопоставлять с ними же самими, друг с другом и с соответствующими фактами и обстоятельствами, а их показания следует перепроверять с точки зрения противной стороны, как если бы они находились в зале суда и подвергались пристрастному перекрестному допросу. В результате, я уверен, люди придут к несомненной убежденности в честности, дееспособности и правдивости свидетелей. В процессе такого исследования с каждым новым шагом будут возникать все новые непреднамеренные совпадения, а вероятность того, что свидетели говорят правду, и события, о которых они рассказывают, действительно имели место, будет возрастать до тех пор, пока не достигнет такого уровня ценности и убедительности, что свидетельство можно будет признать доказательством.
Главное место в свидетельстве и проповеди апостолов занимает история о воскресении Иисуса Христа. Во время Своего земного служения Иисус указывал на Свое будущее воскресение как на решающее подтверждение справедливости Его претензий на божественность. Произошло ли воскресение в действительности?
Во-первых, обратите внимание на письменные истории о воскресении Христа и Его явлениях по воскресении, происходивших на протяжении следующих 40 дней. Важно, что все упомянутые истории содержатся в тех самых новозаветных документах, в исторической надежности которых мы уже убедились, и написаны теми самыми апостолами, свидетельство которых мы уже признали достоверным. Сделать внезапный разворот на 180 градусов и объявить эти документы и этих свидетелей не заслуживающими доверия только потому, что они настаивают на воскресении Иисуса из мертвых, значило бы подменить обстоятельное историческое исследование сомнительным метафизическим догматом. («Воскресения в нашей вселенной невозможны» — как вообще можно быть в этом уверенными, если речь идет об Эйнштейновской вселенной, живущей по законам относительности?). Нам не следует повторять ошибку жившего в XVIII столетии философа Дэвида Юма, который полагал, будто кропотливого изучения доказательств можно избежать, если путем дедукции вывести из голословного тезиса: «Законы природы покоятся на основании незыблемого и неизменного опыта», — однозначное заключение (четко замыкающее порочный круг): «Всякому чудесному событию необходимо противопоставить единообразие опыта», в то время как «возвращение умершего к жизни не наблюдалось ни в одну эпоху и ни в одной стране».
Во-вторых, нам следует принять во внимание убедительность аргумента об «отсутствующем теле», предложенного Фрэнком Морисоном, который обратился в христианство после изучения свидетельств в пользу воскресения Христа. Его рассуждения выглядят следующим образом: (1) если Иисус не воскрес, кто-то должен был выкрасть Его тело; (2) в событиях участвовали только римские власти, иудейские религиозные вожди и ученики Иисуса; (3) римляне и иудейские начальники однозначно не стали бы прятать тело, поскольку это противоречило их собственным интересам (римлянам был нужен покой в Палестине, а иудеи хотели сохранить религиозное влияние); (4) ученики едва ли стали бы умирать за ложь, если они сами похитили тело; (5) следовательно, путем исключения, приходим к выводу, что Иисус воскрес из мертвых, как и утверждают древние тексты.
В другой своей статье я продемонстрировал, что попытка Энтони Флю обойти этот аргумент не увенчалась успехом. Когда Флю пишет, что христианам больше нравится верить в чудо биологии (воскресение), чем в чудо психологии (сознательная смерть учеников за ложь), он совершенно не понимает суть проблемы. Речь идет не о метафизических предпочтениях, а о показаниях свидетелей. Никаких данных, которые подтвердили бы гипотезу о впавших в безумие учениках, не существует, тогда как в пользу того, что Иисус телесно воскрес из мертвых, говорят невероятно убедительные свидетельства очевидцев.
В последние годы предпринимаются другие еще более изобретательные попытки найти альтернативу истории о воскресении Христа. Хью Шонфильд в своей книге Passover Plot («Пасхальный заговор») утверждает, что Иисус Сам подстроил собственное распятие, предварительно приняв какие-то снадобья, которые позволили Ему оставаться в живых в гробу достаточно долго, чтобы убедить сбитых с толку учеников, что Он воскрес. (Вопрос в том, как это согласовать с нравственными принципами Иисуса. Кроме того, теория Шонфильда не объясняет, что в конечном счете случилось с телом.) Эрих фон Дэникен, который начал сочинять псевдонаучные книги, когда отбывал в швейцарской тюрьме срок за растрату, мошенничество и фальсификацию, «объясняет» воскресение тем, что это был «близкий контакт третьей степени», — дескать, Иисус был кем-то вроде марсианина, ловко прикинувшегося человеком и владевшим несколькими ловкими приемами — например, умел принять вид воскресшего из мертвых.
Могло ли произойти нечто подобное? Без сомнения, в нашей вселенной, полной случайностей, возможно все (как выразился один философ) — разве что выдавленная зубная паста никогда сама собой не вернется обратно в тюбик. Однако юридическое мышление оперирует не возможностями, а вероятностями: перевесом доказательств в большинстве гражданских дел и отсутствием разумных (но не всех возможных) оснований для сомнений в уголовных делах. Согласно федеральным правилам, уместное свидетельство — это «свидетельство, способное каким-либо образом придать существованию того или иного факта, значимого для установления хода событий, большую или меньшую вероятность, нежели в отсутствии данного свидетельства». Только представьте себе, что присяжные объявили подсудимого невиновным на том основании, что всегда остается теоретическая возможность, что преступление совершил не он, а некий невидимый марсианин! Судьи в Соединенных Штатах тщательно объясняют присяжным, что следует принимать во внимание только свидетельства, относящиеся к делу, и вердикт следует выносить на их основании. В уголовном деле виновным подсудимого следует признать лишь в том случае, если присяжные не могут найти никакого иного разумного объяснения известным фактам. Рискну предположить, что применение столь же жестких правил к дискуссиям о воскресении Иисуса положительно отразилось бы и на их тоне, и на их ценности.
Но разве можно основывать столь важные решения (о божественности Иисуса, о покорности Ему на земле и в вечности) на одних лишь вероятностях? Аналитические философы уже доказали, что у нас нет другого выбора: только формальные («аналитические») истины (например, постулаты дедуктивной логики и чистой математики) можно доказать с абсолютной достоверностью — и абсолютность доказательства в данном случае обусловлена тем, что они (как, например, Евклидова геометрия) опираются на аксиомы, заданные с помощью определений. Все толкования фактов («синтетические» утверждения) могут быть истинными лишь с той или иной степенью вероятности. Однако это нисколько не мешает нам в обычной жизни. Мы все равно ежедневно ставим свои жизнь и здоровье в зависимость от вероятностных оценок (когда переходим улицу, употребляем пищу из фабричных упаковок, принимаем лекарства, летаем на самолетах и т. п.). И в каждой стране закон перераспределяет собственность и лишает людей свободы (а иногда и жизни), принимая решения и вынося приговоры на основании изучения фактов и вероятностной оценки доказательств.
Однако мы здесь говорим о чуде, о воскресении. Как много доказательств требуется разумному человеку, чтобы признать подобный факт? Их вообще может быть достаточно? Томас Шерлок, настоятель церкви Темпл (которой владеют две из четырех английский адвокатских гильдий, Достопочтенные общества Нижнего и Среднего Темпла) и епископ Лондонский, в XVIII веке дал хороший ответ на эти вопросы:
Предположим, вы видели, как некоего человека публично казнили, потом его тело пронзил палач, его унесли и положили в могилу, И после всего увиденного вам говорят, что этот человек вновь ожил. Что бы вы заподозрили в таком случае? Не то, что человек никогда не умирал, — ведь вы все видели собственными глазами. Однако вы усомнились бы в том, что он жив сейчас. Однако вы скажете: из этого дела исключены все человеческие свидетельства — разве люди не способны определить, жив или мертв тот, с кем они так близко общались? На каком основании вы можете это отрицать? Человек, восставший из гроба, — объект ощущений, и он способен представить такие же доказательства того, что он жив, как любой другой человек в мире. Таким образом, если рассматривать воскресение лишь как факт, который надлежит подтвердить свидетельствами, дело совершенно ясно: оно не требует от свидетелей каких-то особенных способностей, кроме способности отличить мертвого человека от живого. Думаю, всякий живой человек считает себя вправе принимать такие решения.
Епископ Шерлок, безусловно прав: воскресение в принципе не порождает никаких непреодолимых трудностей с точки зрения оценки свидетельств. В феноменологическом отношении (а в рамках изучения свидетельств только об этом нам и следует беспокоиться) воскресение можно рассматривать как смерть, после которой наступила жизнь: С, потом Ж. Обычно порядок обратный: Ж, потом С.
Мы прекрасно знакомы с феноменологическим смыслом всех вовлеченных факторов (хотя мы не понимаем «тайну» жизни и то, почему смерть неизбежна). Более того, мы без труда сформулируем объективные критерии, позволяющие отнести того или иного человека к той или иной категории. Например, факта употребления в пищу рыбы достаточно, чтобы причислить едока к живым, а распятия достаточно, чтобы счесть его мертвым. В случае Иисуса события развиваются в обратной последовательности, но это не оказывает никакого эпистемологического влияния на вес свидетельств, необходимых для определения того, мертв человек или жив. Если же Иисус мертв в момент А и жив в момент Б, имело место воскресение: res ipsa loquitur.
Но разве ненадежность свидетельств очевидцев не бросает тень сомнения на столь необычайное событие, как воскресение? Психологи (например, Лофтус) признают, что с показаниями очевидцев действительно связаны определенные опасности. Тем не менее, как мы уже убедились, эти сведения остаются краеугольным камнем судебных разбирательств. Что же касается надежности распознавания знакомых (именно это вызывает вопросы относительно встреч учеников с воскресшим Иисусом), специалисты по данному вопросу единодушно утверждают, что «чем лучше свидетель знаком с человеком, тем больше вероятность, что свидетель безошибочно его узнает». Те же самые специалисты говорят: «Когда речь заходит о показаниях очевидцев, попытки адвоката (не подкрепленные показаниями экспертов) поставить под сомнение способность безупречного в других отношениях свидетеля узнать своего знакомого, могут оказаться серьезным испытанием для его силы убеждения». Именно так и обстоит дело в нашем случае: ученики (например, Фома) — безупречные в других отношениях свидетели, которые самым тесным образом общались с Иисусом в течение трех лет перед Его смертью, узнали Его после воскресения. Никакая «сила убеждения» не поставит под сомнение достоверность такого свидетельства.
Наконец, можно привести еще одно возражение: даже если Иисус воскрес, разве одного этого достаточно, чтобы признать Его Богом, а Его слова истиной? Богословы-пресуппозиционалисты Карл Генри и Рональд Нэш полагают, что факты не могут сами себя истолковать, а кальвинисты Роберт Спраул и Джон Герстнер, равно как и евангелический неотомист Норман Гайслер, настаивают на том, что богословский смысл воскресения Иисуса можно понять лишь при наличии независимой теистической структуры. Мы с этим категорически не согласны. Даже мистера Рэта — персонажа повести Кеннета Грэма «Ветер в ивах», которого вряд ли можно считать знатоком эпистемологии, — огорчает то обстоятельство, что его жилец мистер Крот не понимает, что факты могут сами себя толковать:
— Ты... хочешь... сказать, — закричал дядюшка Рэт, волнуясь, — что этот коврик тебе ничего не говорит?!
— На самом-то деле, Рэт, — отозвался Крот с раздражением, — хватит уж этих глупостей! Ну скажи, кто и когда слышал, чтобы дверные коврики умели говорить? Они не разговаривают. Они совсем не такие. Они знают свое место.
— Да послушай ты, ты — толстолобый зверь! — ответил дядюшка Рэт, уже по-настоящему сердясь. — Кончай болтать. Молчи и копай. Копай, рой, скреби и ищи. Особенно там, где пригорочки, если ты хочешь спать эту ночь на сухом и в тепле, потому что это наша самая последняя возможность!
В другой статье я подробно объяснял, что факты — исторические и иные — «сами в себе содержат достаточные критерии, позволяющие выбрать одно из возможных их толкований». Философ Пол Файнберг отстаивал этот тезис с присущей ему неопровержимой логикой:
Давайте рассмотрим пример из недавней истории. Можно документально подтвердить, что во Время второй войны под властью немцев погибло около 6 млн евреев. Позвольте мне предложить два взаимоисключающих толкования данного факта. С одной стороны, эти события можно рассматривать как результат действия одного безумца, патологического антисемита. Евреев зверски убили. С другой стороны, можно предположить, что на самом деле Гитлер любил евреев, а также глубоко и твердо верил в небеса и ад после смерти. Изучив историю евреев, Гитлер решил, что они достаточно настрадались и из любви решил помочь им войти в вечное блаженство. Если между событиями и их толкованием нет никакой необходимой связи, определить, какое из этих толкований правильно, невозможно. Мы никогда не сможем назвать ни ту, ни другую точку зрения ошибочной. Это и отвратительно, и абсурдно. Должна существовать эмпирическая необходимость, связывающая факт или событие с его правильным истолкованием.
В дополнение хотелось бы напомнить читателю, что по самой своей природе юридические аргументы (суждения, выносимые на основании исследования фактов) основаны на способности фактов говорить самим за себя. В качестве примера возьмем дело «Уильямс против штата Северная Каролина» (т. н. «Второе дело Уильямса»), которое слушалось в Верховном суде США. Суть иска заключалась в том, что судебное решение о разводе, выданное в одном штате и отправленное в другой штат по почте, должно быть принято к исполнению в другом штате лишь в том случае, если в первом штате стороны бракоразводного процесса приобрели полноценное жилье. Суд сформулировал свою позицию следующим образом:
Заявители, долгое время проживавшие в Северной Каролине, приехали в Неваду, где остановились в кемпинге для проезжих, подали заявления о разводе так скоро, как им позволило законодательство Невады, затем, получив развод, тут же вступили в брак, после чего сразу вернулись в Северную Каролину, где и остались жить. Исходя из обстоятельств развода, полученного в Неваде, не представляется возможным сделать разумный вывод о том, приобрели ли заявители новое жилье в Неваде.
Гайслер неверно истолковывает мои слова, когда пишет, что, по моему мнению, «воскресение настолько нелепо, настолько странно, что полноценное его объяснение может носить только сверхъестественный характер». С моей точки зрения, есть две убедительных причины считать воскресение Иисуса подтверждением Его божественности. Во-первых, «это чудо, по сути, удовлетворяет самую основную потребность человека — победу над смертью». Законодатели признали данный факт, предусмотрев исключение из запрета на показания с чужих слов, связанное с «предсмертными заявлениями» (суд может принять во внимание предсмертные слова жертвы убийства даже в том случае, если убитый не исповедовал никакой религии, ведь человек, сознающий близость самого ужасного из всех экзистенциальных событий, с большой вероятностью говорит правду). Если смерть действительно настолько значима, «не поклоняться Тому, кто дает тебе дар вечной жизни, значит совершенно не понимать того, что этот дар говорит тебе о Дающем».
Во-вторых, логически могут существовать только два вида объяснений или толкований факта воскресения: исходящие от самого воскресшего и исходящие от кого-то другого. Безусловно, если Иисус — единственный, кто воскрес, Он (и только Он, если вдуматься) способен истолковать и объяснить это событие. Пока кто-нибудь другой (например, фон Дэникен) не воскреснет, мы будем отдавать предпочтение объяснению, предложенному Иисусом. А Иисус говорит нам, что Его сверхъестественные деяния объяснимы, поскольку Он не кто иной, как Бог в облике человека: «Я и Отец одно», «видевший Меня видел Отца». И в таком случае теизм становится надлежащим выводом из факта воскресения Иисуса как Он сам его истолковывал, а не метафизическим барьером, через который нужно перепрыгнуть, чтобы прийти к надлежащему историческому и эвиденциальному истолкованию этого события.
Божественность Иисуса сама по себе подтверждает истинность христианского учения в сравнении с конкурирующими религиями и светскими мировоззрениями. Кроме того, учение Иисуса, поскольку это Божье учение, само по себе служит безошибочным руководством для жизни и поведения человека. Однако, помимо этого, Иисус делает нечто большее. Он прямо называет Ветхий Завет божественным откровением и постоянно цитирует его как безусловно авторитетный и во всех отношениях достоверный источник. Тем самым Он накладывает на Ветхий Завет божественный имприматур. Наделив Своих апостолов особым даром Святого Духа — способностью безошибочно вспомнить все, чему Он учил их, и, соответственно, распознавать апостольство других людей, — Спаситель заведомо признал божественным откровением будущие писания апостолов (первых двенадцати за исключением Иуды Искариота и с включением Павла как апостола для язычников), а также писания их сотрудников (Марка, Луки и др.), правильность которых апостолы были способны подтвердить. В результате вся Библия — и Ветхий, и Новый Заветы — становится непогрешимым источником абсолютных истин.
Против представленного выше аргумента можно выдвинуть два возражения. Во-первых, почему уже один тот факт, что Бог сказал нечто, гарантирует истинность сказанного? Во-вторых, человеческие идеи могли наложить на Христа такие ограничения, что Его мнение относительно Библии никоим образом не гарантирует ее совершенство и правильность.
Первое из этих возражений нашло отражение в рассуждениях Декарта о том, может ли Бог быть «злым гением», вселенским лжецом. Как Бог Он был бы совершенным лжецом, поэтому поймать Его на лжи не было бы никакой возможности. Иначе говоря, из Него получился бы лучший лжец, чем из вас следователь. Поэтом сама идея о том, что Бог лжец, лишена смысла — она в принципе не верифицируема аналитически. Встретившись с воплощенным Богом, вы можете лишь довериться Ему — как в отношении пути спасения, так и в отношении надежности Библии в целом.
Предположение, что погрешимые человеческие идеи наложили на Иисуса какие-то ограничения (т. н. «кенотическая теория» либеральных богословов), тоже не выдерживает собственного веса. Следуя логике кенотицистов, либо Иисус сознательно сообразовал Свои слова с погрешимыми идеями Своего времени (в таком случае Он был оппортунистом, который в лучших традициях Ленина допустил самую примитивную из всех моральных ошибок — решил, что цель оправдывает средства); либо не смог избежать самоограничения в процессе воплощения (в таком случае воплощение не имеет для нас никакой или почти никакой ценности, поскольку нет никаких гарантий, что оно открывает нам что-либо окончательное и бесспорное). Кроме того, если подобное сомнительное воплощение смешало колосья абсолютной истины с сорняками культурно обусловленных идей, у нас нет надежного критерия для того, чтобы отделить их друг от друга, так что «абсолютная» часть окажется для нас бесполезной!
Для того, чтобы удовлетворить отчаянную нужду в безусловных правилах поведения, воплощенный Бог не должен говорить раздвоенным языком. И, как мы уже убедились, никакого раздвоения в Боге не произошло. Напротив: на Его слова можно безоговорочно полагаться — они подкреплены доказательствами и представляют собой яркий свет, сияющий в темном мире, освещая путь в вечность.
Джон Уорвик Монтгомери — американо-британский юрист, профессор-эмеритус Бедфорширского университета, лютеранский богослов. Возглавляет Международную академию апологетики, благовестия и прав человека в Страсбурге (Франция). Служит редактором богословского онлайн-журнала Global Journal of Classical Theology.
Оригинальный текст статьи опубликован на сайте лютеранского онлайн-радио Issues, Etc.
Все права принадлежат автору.