За последние пять лет я порвала с христианством. Это решение было принято после многочисленных размышлений на церковных скамьях, в парках, в "Бургер Кинге" и в уютной постели. Мой муж Джонатан, который меня поддерживает, по-прежнему считает себя христианином. Но все это время он побуждал меня понять, во что я верю, и обещал, что поддержит меня, когда я это пойму. Итак, погрузившись в атмосферу тайны, я начала избавляться от религиозных страхов и обнаружила, что сомневаюсь в обоснованности христианства.

Все началось с разочарования в церкви. Все свое детство я посещала высокоцерковные и низкоцерковные обшины. Я приняла первое Причастие и на исповеди поведала священнику, как убила паука в саду. Я бывала в общинах, которые позиционировали себя как простые и доброжелательные христианские сообщества, но на самом деле были гомофобными южнобаптистскими церквями. На протяжении 10 лет моя семья принадлежала к авторитарной, фундаменталистской баптистской церкви, где мы с братьями и сестрами в подростковом возрасте навели такого шороху, что пастор усадил нас и обрушил на нас поток гнева.

Став взрослой, я думала, что христианство обретет для меня смысл, если я найду церковь, с которой буду морально солидарна, и где я буду чувствовать себя как дома. В целом в США посещаемость церквей снижается. Недавний опрос Gallup показал, что только три из десяти взрослых жителей США еженедельно посещают религиозные службы. Периодичность посещения богослужений варьируется в зависимости от религии и конфессии. Тридцать процентов протестантов и двадцать три процента католиков заявили, что посещают службы каждую неделю.

По мере того, как мы с мужем росли, менялись и наши религиозные предпочтения. Мы начали с церкви, которая утверждала, что главной темой для нее является расовая справедливость. Однако мы оба с подозрением отнеслись к этому заявлению, учитывая, что там обычно поют песни Hillsong и Bethel (руководители Bethel и Hillsong были гостями бывшего президента Дональда Трампа в Белом доме). Тем не менее мы попытались освоиться и присоединились к малой группе. Но после каждого богослужения у меня оставалось чувство недоговоренности. В конце концов мы ушли, потому что церковь не проявляла должной заботы о сексуальных меньшинствах, бесплодных и инвалидах и не защищала их права и возможности. Однако я знала, что причина моего ухода кроется в чем-то другом.

Даже сегодня как-то жестоко называть разгар пандемии COVID-19 временем познания и размышлений. Нас окружала смерть множества людей. Каждый из нас боялся, что его самые слабые и беззащитные родные и близкие станут следующими. Однако посреди ужаса и страха все замерло. Во многих отношениях об этой паузе следовало сожалеть - особенно о том, как она отразилась на психическом здоровье детей и подростков. Но для меня перерыв в посещении церкви стал облегчением, с моих плеч словно бы свалился груз. Сначала я объясняла это чувство тем, что у меня появился еще один день для сна. Но потом, со временем, я поняла, что больше не скучаю по церкви. Даже виртуальные богослужения мы посещали нечасто.

Когда ходить в церковь вновь стало безопасно, мы в течение года делали это нерегулярно, а потом и вовсе забросили. Джонатан предложил нам задуматься о том, почему каждый из нас больше не хочет присутствовать в церкви. Первое, что пришло мне на ум, - то, как зачастую рассказывают историю о Ноевом ковчеге на занятиях детской воскресной школы. Из ковчега высовываются головы милых животных, разглядывающих радугу вместе с Ноем, на чьем лице всегда читается и осторожный оптимизм, и неподдельное самодовольство. Вода всегда непрозрачная, темно-синяя, и никто никогда не говорит о том, что случилось с людьми, которые не попали на борт и утонули. В своей статье в журнале Sojourners писательница и подкастер Пэтти Кравек размышляет следующим образом: "Я спросила себя, не прививает ли нам эта история, воспевающая покорность, иммунитет к чужим страданиям - не учит ли она нас воспринимать страдания как доказательство Божьей справедливости". И это не единственный случай в Библии, когда Бог потворствует геноциду или сам осуществляет его.

Сначала медленно, потом быстрее мои мысли переключались с деконструкции на деконверсию, и я ощутила покой. Если бы мне сегодня пришлось выбирать себе ярлык, я бы с удовольствием назвала себя агностиком. Джонатан пошел другим путем. Его убеждения и духовная жизнь менялись, однако он по-прежнему считал христианскую веру важной для восприятия мира и самого себя.

Когда после многолетней борьбы с бесплодием у нас родился чудесный сын, мы вернулись к разговору о церкви. Джонатан, неизменно любящий и поддерживающий меня на духовном пути, спросил, как я отношусь к тому, чтобы время от времени водить нашего ребенка в церковь. Мы оба согласились, что не хотим, чтобы он испытал то же давление системы религиозного образования, с которым столкнулись мы. Однако я хотела с уважением отнестись к желанию Джонатана снова принимать участие в жизни религиозной общины.

Разговаривая, мы смотрели из окон нашей квартиры на стоящие внизу машины, выстроившиеся в очередь к продуктовой кладовой местной церкви. Несколько месяцев спустя мы зашли в эту же церковь с четырехмесячным ребенком на руках.

Первое, на что я обратила внимание, - запах. Скамьи были покрыты тем же лаком, что и в фундаменталистской баптистской церкви, которую моя семья посещала на протяжении десяти лет. Я не ожидала, что этот запах окажется для меня триггером, но вдруг почувствовала, что покрываюсь испариной, и у меня закружилась голова. На протяжении всей службы я нервничала и ерзала. Пасторша вышла на проповедь в джинсах и толстовке с капюшоном и произнесла речь об освобождении. Послание пришлось мне по душе, но когда она назвала Иисуса освободителем, я не поверила. Я все еще помнила о людях, которых Бог убил во время потопа. Раньше, когда я была в церкви и мне в голову приходили подобные мысли, это вызывало у меня чувство неловкости. Но теперь мне казалось нормальным признать свое неверие, даже сидя на церковной скамье. Джонатан после первой же службы ощутил умиротворение, а ребенку понравилась музыка, и мы вернулись туда еще дважды.

Однажды в четверг теплым весенним утром я проснулась невыспавшаяся оттого, что сын требовал постоянного внимания. Я была истощена физически, умственно и духовно, поэтому собрала вещи, положила ребенка в переноску и отправилась на прогулку. Мы забрели в местную кофейню, где я столкнулась с пасторшей. Меня увидели, узнали, мне улыбнулись — это было прекрасно. Мы сидели и болтали с еще одной прихожанкой, и пасторша даже взяла на руки ребенка, чтобы я допила кофе. Когда мы выходили из кафе, пасторша заверил меня, что я не единственный агностик в ее общине, и что церковь не ожидает от меня ни обращения в веру, ни согласия с учением.

Этот маленький момент напомнил мне детство, праздники и совместные обеды в церкви. Даже в религии с высоким уровнем контроля случались моменты, когда меня кормили, когда обо мне заботились, и до того момента я даже не подозревала, насколько по ним соскучилась. Я поняла, что Джонатану не хватало именно этого, и мне захотелось чего-то большего.

Если бы церкви перестали навязывать прихожанам свое учение, возможно, их посещало бы больше людей. Люди чувствовали бы себя в достаточной безопасности, чтобы деконструировать свою веру или отказаться от нее, оставшись в общине, а не уходить, чтобы выяснить, во что они верят в отрыве от давления окружающих. Как показал опрос, проведенный Pew Research в 2024 году, большинство «никаких» верующих верят в Бога или другую высшую силу. Большинство из них также считают, что религия может быть пагубной, но может и приносить пользу. По мере того, как большинство населения США перестает быть христианами, возможно, американцы уходят в сообщества с большим разнообразием взглядов, которые готовы принять «никаких».

Лично мне разобращение помогло исцелить душу, израненную религиозными травмами и религиозным контролем. Я вернулась в церковь, но на своих условиях, без принуждения и не из чувства вины. Мы с Джонатаном вернулись ради общины. Как это здорово - иметь общину вне зависимости от того, обращен ты или нет и насколько хорошо ты следуешь правилам пастора. Мы еще только знакомимся с этим небольшим церковным сообществом, но каждая улыбка, каждое приветствие, каждое признание ценности наших мыслей и нашей души, - заветный подарок.